Продолжение рассказа Крамаренко. «На улицу, оставив автоматы, вместе со мной выходит Андрей Маликов — Крестоносец. Милицейский чин — маленький, без знаков различия. Козыряю:
—    Майор, с кем имею честь беседовать?
Он называет себя. Господи, вот чудеса! На всю площадь — один представитель милиции, и тот оказывается... сержант! Он пытается оттеснить толпу «защитников демократии», пришедших по призыву «мальчиша-плохиша» Гайдара защищать от путчистов «всенародно-избранного»! Говорит, что, наверное, нужно всем вооруженным выйти и сдаться. Спокойно объясняю бедному сержанту, что никто в «Белом доме» пока сдаваться не собирается, что мы согласны вести переговоры о прекращении огня, но при условии его обоюдного прекращения, предоставлении нам прямого эфира и отвода мятежных войск.


Парень явно смущен — вопросы такого уровня не в его компетенции, а никого из милицейского начальства рядом нет. Откозыряв, поворачиваемся и уходим. Замечаю, что по бокам подъезда толпится огромная масса народа, сдерживаемая омоновскими цепями. Неужели они пойдут на такую провокацию? Ударят по нам, укрываясь за спинами безоружных людей? С них станется...
Тем не менее, что-то назревает. Стихает стрельба внутри здания. Явно что-то намечается — то ли переговоры, то ли еще что-то. Ко мне подходит Трифон:
—    Михалыч, тут у 20-го подъезда наши девчонки застряли, дай схожу посмотрю, пока тихо.
Проводив его, поднимаюсь наверх, на балкон. Смотрю, как в холл с улицы забегают какие-то личности — по одному, по двое, с сумками в руках. Кто такие? Совершенно неясно. Мы отгоняем их угрозой огня — подозреваем, что под видом штатских проникают готовящиеся к штурму спецназовцы. Появляются медики в белых халатах с красными крестами, передают нам сумки с медикаментами, забирают наших раненых. Внезапно внизу, под балконом, хлопнуло несколько пистолетных выстрелов. Опять залегаем за перила, выставляем стволы между опор. Появляется «подкрепление» — полтора десятка «камуфлированных» ребят с ПМ в руках — глаза горят, пистолеты со снятыми предохранителями и взведенными курками по-киношному выставлены вперед. Не дай Бог, споткнется, ладно себя подстрелит, но ведь может и кого другого зацепить. Меня самого десять минут назад такой «специалист» чуть на тот свет не отправил: перелезал через баррикаду из стульев, «сучку» со снятым предохранителем тащил за ремень, автомат зацепился спусковым крючком за ножку стула, грохнул выстрел, а он вылупил глаза и стал доказывать нам, что это не он стрелял!
«Помощников» отправляем наверх— охранять зал заседаний. Опять внизу какие-то крики, наши вскинули автоматы, но снизу через стулья лезет белый как полотно... Трифон! Без автомата, в чем-то измазанный...
- Ты откуда? — Буквально передергиваем его через баррикаду. Проклятье! Он весь в крови!
- Михалыч, я в плен попал... Бежал через окно, руками стекла вышибал...
И, действительно, изрезаны ладони, пальцы, запястья... Увожу его к черному ходу, рву индивидуальные пакеты, плотно, не жалея бинта обматываю изуродованные ладони. На полу накапало изрядную лужу крови.
- Где автомат? — спрашиваю его.
Я же говорю: в плен попал. Напоролся на каких-то хмырей в камуфляже, принял их за своих, а они уперли в бока стволы, отобрали автомат и доставили на 2-й этаж 20-го подъезда, на «разборку» к какому-то майору.
Тот, к счастью, немного лопухнулся — подпустил казака к себе вплотную, конвоиры в этот момент вышли из комнаты. Трифон, попросив воды, плесканул стакан офицеру в лицо и сиганул в полуразбитое окно... В конце перевязки просит не бинтовать указательные пальцы, чтобы можно было стрелять.
- У тебя же оружия нет.
- Нет, так добуду.
И, действительно, добыл, неизвестно где. Проходит еще полчаса. Подходят два казака из морозовской сотни:
—    Мы попробуем прорваться.
Под окнами подъезда толпы уже нет — ее сменила редкая цепочка отлично экипированных бойцов. Догадываюсь — «Альфа». Они стоят открыто, знают, что мы стрелять не будем.
А вот с той стороны... Несмотря на перемирие, откуда-то из-за реки густо ударили очереди (15.50.— Авт.). Я ехидничаю в мегафон:
- Бойцы «Альфы», ну что это такое... Мы не стреляем, слово держим, а ваши...
В это время парни повернулись спинами к нам, подняли над головой скрещенные руки, стали грозить в сторону стреляющих кулаками. Стрельба мгновенно стихает. Но через две минуты возобновляется уже со стороны моста. Я опять в мегафон:
—    «Альфа»! У вас порядок хоть есть или как?...
Снова довольно убедительные жесты прекращают стрельбу. Идут переговоры с их командованием — если они сорвутся, тогда будет дело... «Альфа» — это серьезно.
Вижу, как из подъезда выходят двое «альфовцев» и идут к своим. Интересно, до чего договорились.
Узнаем... С балкона третьего этажа крики связных:
—    Приказ Руцкого и Ачалова — прекратить сопротивление! Как так?! Какой приказ? Провокация! Казаки смыкаются за моей спиной, и так, кучкой подходим к Макашову. Наш генерал возмущенно кричит:
—    Это - провокация! Пусть лично прикажет Ачалов!
На балконе 3-го этажа кипенье тел, выкрики.
Вижу, как кто-то швыряет вниз, на наш балкон, автомат. Это конец. Мы с недоумением и обидой ждем, что скажет Макашов:
—    Майор, выясните, что там происходит! Поднимаюсь на 3-й этаж к залу заседаний. Из него выходят депутаты съезда — потерянные лица, усталость... Вижу идущего навстречу в окружении телохранителей Хасбулатова, у него растерянный вид, серое лицо, вздрагивающие губы.
Бабурин что-то говорит нескольким депутатам вокруг него. В коридоре Умалатова.
—    Ну что, Сажи, все?
Вскидывает на меня свои пронзительные глазищи, взгляд дерзкий, упрямый:
— Будь моя воля... Съезд постановил: «во избежание излишнего кровопролития...»
Итак, все. Десять часов штурма мы выдержали. Выдержали бы еще и больше, но... Ладно. Спускаюсь к своим. Макашов уже получил подтверждение приказа о сдаче, но, Боже мой, как тяжело выполнить этот последний приказ. На миг мелькает мысль — застрелиться... Не будет позора плена. Есть и другой способ, несколько сложнее — собрать побольше патронов, подняться наверх, пока есть время, забаррикадироваться на 6— 7-м этажах и дать последний бой... Лечь самому и прихватить на тот свет с собой... кого? Зачем?
Ловлю на себе настороженные, выжидающие взгляды своих бородачей-казаков: «Что делать, командир?».
Встречаюсь взглядом с Макашовым, и он, словно прочитав мои мысли, чуть кивает головой...
Продолжение следует